Однако является ли всё это реальностью? Или же идея «равного суверенитета», считающаяся краеугольным камнем международного права со времён Вестфальского мира 1648 года, на деле представляет собой одну из самых масштабных и опасных иллюзий современного мира?
Если взглянуть на реальное положение дел в межгосударственных отношениях, на баланс сил, динамику взаимодействия государств и саму природу существующей системы, становится очевидно, что эта «розовая картина», нарисованная на бумаге и создающая у народов иллюзию наличия у них собственного государства, является не более чем яркой декорацией. Она служит ширмой, призванной скрыть жестокие отношения силы на практике, то есть неоколониализм.
В действительности глобальный межгосударственный порядок — это вовсе не система равных, основанная на взаимном уважении и общих интересах. Напротив, он представляет собой жёсткую иерархию, в которой единственными определяющими факторами являются сила, влияние и гегемония.
На вершине этой пирамиды находится первое государство, которое определяется как сверхдержава и по своему совокупному потенциалу относительно превосходит соперничающие государства, обладая более широкой зоной гегемонистского влияния. Ниже располагаются другие крупные государства, способные действовать независимо как во внутренних, так и во внешних делах, отстаивать собственные интересы и формировать собственные сферы влияния во внешнем мире.
Эти государства представляют собой хищников, занимающих верхние уровни своеобразной «пищевой цепи» мировой политики. Именно они доминируют в политическом, военном, экономическом и правовом измерениях, устанавливают правила межгосударственной системы и стремятся подчинить себе другие государства.
Государства же, которые внешне выглядят независимыми, но в действительности их воля скована цепями, не относятся к числу крупных держав. Напротив, они занимают положение либо сателлитных, либо подчинённых государств. Сателлитное государство — это государство, движущееся в орбите крупной державы, обладающей над ним влиянием, выстраивающее свою внешнюю политику в соответствии с внешнеполитическим курсом этой державы, но сохраняющее относительную свободу во внутренних делах. Подчинённое государство — это государство, полностью зависимое от великой державы как во внутренней, так и во внешней политике, фактически находящееся в статусе современного раба.
Чтобы определить, относится ли то или иное государство к числу крупных, сателлитных или подчинённых, необходимо анализировать его внешнюю политику, степень военной самостоятельности, экономическую мощь, географическое положение, демографический потенциал и стратегическую значимость.
Так, например, в современных условиях Россия относится к числу крупных держав, поскольку является постоянным членом Совета Безопасности Организации Объединённых Наций, обладает самостоятельной внешней политикой, собственной экономикой и развитой военной промышленностью. Кроме того, её влияние и гегемония в государствах Южного Кавказа и Центральной Азии носят доминирующий характер; она смогла распространить и навязать другим народам свой язык и культурное влияние.
Следовательно, государства Центральной Азии, находящиеся в зоне влияния и под гегемонией России, не могут рассматриваться в качестве крупных держав.
Хорошо известно, что действующий межгосударственный порядок был сформирован после Второй мировой войны крупными державами, которые считались победителями в этой войне. В тот период США и предшественник современной России — СССР — в качестве двух крупнейших сверхдержав разделили мир на два противостоящих блока: Восточный и Западный. Великобритания и Франция выступали крупными державами предыдущей эпохи и одновременно колониальными метрополиями.
Именно в этот период были созданы Организация Объединённых Наций, НАТО, Варшавский договор, Международный валютный фонд, Всемирный банк, Всемирная торговая организация, Всемирная организация здравоохранения, а также международные правовые институты и нормы, которые до сих пор служат основными ориентирами и документальной базой межгосударственных отношений.
Государства, которые были интегрированы в межгосударственную систему и число которых сегодня приближается к двумстам, возникли в ходе процесса преобразования империй в национальные государства, начавшегося ещё в преддверии Первой мировой войны. Этот процесс продолжался с XIX века вплоть до конца XX столетия.
Иными словами, крупные державы, выступившие архитекторами межгосударственной системы, одновременно являлись и архитекторами тех национальных государств, которые сегодня находятся в положении сателлитов или подчинённых. Именно они определяли их границы и символику, системы управления, военную и экономическую зависимость, конституции и законы; именно они писали для них истории «независимости» и «освобождения», заново конструировали их прошлое и формировали их идолов.
Таким образом, современный колониализм, или неоколониализм, функционирует уже не через прямую оккупацию территорий или назначение колониальных администраторов, как это было в классический период. Напротив, он опирается на куда более изощрённые механизмы, гарантирующие зависимость национальных государств и народов.
Эти механизмы формируют своего рода «пуповину», связывающую национальное государство с крупными державами. Посредством лояльных правящих элит обеспечивается его подчинение и интеграция в межгосударственный порядок, а через международные институты, соглашения и сети влияния выстраивается политическая, экономическая, финансовая, военная и технологическая зависимость.
Одним из самых мощных и действенных инструментов современного господства является экономическое закабаление. Если военная оккупация государства обходится дорого и сопряжена с высокими рисками, то подчинение его экономики представляет собой куда более тихий и одновременно более эффективный способ контроля.
Так, в 1970-е годы, когда США отказались от привязки доллара к золоту, они перешли к масштабной денежной эмиссии. За счёт увеличения объёма печатаемых денег были расширены государственные расходы и инвестиции, а на рынки было влито огромное количество ликвидности. Население и инвесторы, аккумулировавшие эти средства, размещали их в банках, а банки, в свою очередь, предоставляли их в виде кредитов гражданам и государству. В результате банки получали постоянную прибыль, тогда как общество и правительства всё глубже погружались в долговую зависимость.
Этот механизм был применён не только в США, но и во всех странах, перешедших к модели «свободной экономики». В итоге при том, что совокупный валовой внутренний продукт всех государств мира составляет около ста триллионов долларов, общий объём мирового долга превысил триста триллионов долларов. Тем самым был сформирован пузырь, при котором становится невозможным погашение не только самого долга, но даже процентов по нему.
В настоящее время из-за этой хронической системной дисфункции все государства, включая Турцию, оказались втянуты в безысходную долговую яму. Перед ними фактически остаётся лишь три варианта выхода: печатать деньги, производя инфляцию; повышать налоги, изматывая население; либо привлекать внешние заимствования, ещё глубже закрепляя зависимость.
Действительно, хотя Международный валютный фонд и Всемирный банк на бумаге представлены как институты, призванные обеспечивать глобальную экономическую стабильность, серьёзные аналитические исследования показывают, что на практике они функционируют как инструменты экономической опеки крупных держав, прежде всего — США.
Кредиты, предоставляемые национальным государствам, переживающим экономический кризис, под видом «помощи», в действительности увязываются с условиями так называемых «программ структурной адаптации», которые по своей сути представляют собой соглашения о капитуляции. В их рамках от государств требуют приватизации наиболее прибыльных активов — портов, нефтеперерабатывающих заводов, телекоммуникационной инфраструктуры. Эти активы, как правило, переходят в собственность корпораций крупных держав. Одновременно от них требуют открыть внутренние рынки для западных товаров без таможенных барьеров, что ведёт к разрушению местной промышленности, а под лозунгом «бюджетной дисциплины» — сократить социальные расходы.
Итогом этого процесса становится превращение национального государства в «долгового раба»: чтобы обслуживать прежние обязательства, оно вынуждено брать всё новые кредиты и в конечном счёте полностью утрачивает способность самостоятельно определять собственную экономическую политику. Так, тот факт, что Пакистан за всю свою историю двадцать три раза обращался к Международному валютному фонду, служит наглядным структурным доказательством этой хронической зависимости. И даже если в официальной риторике утверждается, что «в Турции нет МВФ», очевидно, что реализуемые экономические и финансовые программы по сути представляют собой локальную реплику требований, навязываемых этим институтом.
Экономическая опека формирует двухуровневый механизм контроля, который затрагивает не только финансовую сферу, но и напрямую влияет на политическую стабильность. Требования, навязываемые Международным валютным фондом, — приватизация и политика жёсткой экономии — ведут к росту бедности и усилению социальной напряжённости в национальных государствах. Возникающая на этой почве нестабильность используется как рычаг давления на местных лидеров, вынуждая их ещё в большей степени действовать в фарватере, заданном Вашингтоном.
По сути, речь идёт об инструменте управляемой нестабильности, посредством которого зависимость национальных государств не ослабляется, а напротив, закрепляется и воспроизводится. Показательным примером стала история с генералом Мушаррафом, когда после своего отстранения он, обращаясь к американским сенаторам со словами «дайте мне ещё один шанс», фактически публично подтвердил источник своей реальной легитимности.
Пакистан представляет собой показательный прототип «зависимого государства». С момента своего создания его существование было жёстко увязано со стратегическими интересами сначала британских, а затем американских хозяев. Судьба Пакистана оставалась относительно стабильной до тех пор, пока он исправно исполнял отведённую ему роль «прифронтового государства» (frontline state); всякая же попытка выйти за рамки этой роли немедленно приводила к дестабилизации.
Так называемая «помощь» в размере 33 миллиардов долларов, предоставленная США Пакистану в период с 2002 по 2018 год, на деле являлась не чем иным, как оплатой конкретных услуг. Эти средства выплачивались в обмен на использование территории Пакистана и его вооружённых сил в войне США в Афганистане. Каждый политический лидер, ставивший под сомнение эту модель «покупки услуг» (service procurement), неизбежно сталкивался с жёсткой реакцией со стороны своего хозяина.
Когда Соединённые Штаты требовали безусловной поддержки концепции «борьбы с терроризмом», финансовые потоки открывались. Однако стоило Пакистану предпринять шаг, противоречащий интересам своего покровителя — как это произошло, например, в период правления Имрана Хана, когда был поднят вопрос о закупке нефти у России, — финансовая подпитка прекращалась, а внутри страны запускался правительственный кризис.
Отказ хозяина от поддержки, при содействии «лояльного хозяину» крыла в армии, становился пусковым механизмом процессов, ведущих к смещению лидера. Всё это указывает на то, что продолжительность пребывания подобных руководителей у власти определяется не их «национальными» успехами и не поддержкой собственного народа, а степенью и устойчивостью их лояльности внешнему центру силы.
Турция, обладая более крупной экономикой, сильной армией и выгодным геополитическим положением, представляет собой более сложный и многослойный случай по сравнению с Пакистаном. Она не является простым «сателлитом», а выступает в роли «стратегического союзника», располагающего определённым переговорным ресурсом. Однако всякий раз, когда Турция предпринимает попытки проводить «независимую внешнюю политику», она неизбежно упирается в пределы своей «пуповинной связи» с экономической и военной системой Запада.
Период 2002–2013 годов, когда Реджеп Тайип Эрдоган пришёл к власти и который часто называют «золотым веком», стал возможен благодаря притоку в Турцию триллионов долларов «горячего капитала» из западных финансовых центров. Однако уязвимость и условный характер этой зависимости наглядно проявились в августе 2018 года в ходе кризиса вокруг пастора Брансона.
Президент США Дональд Трамп в открытую выдвинул политическое требование, связанное с внутренним правовым вопросом Турции, и одним-единственным твитом спровоцировал отток капитала через международные финансовые каналы. Обвал турецкой лиры в течение одной ночи стал наглядным доказательством того, насколько экономический суверенитет Турции уязвим и зависим от финансовых потоков, контролируемых США. Этот эпизод ясно показал: государство, чья экономика завязана на такие потоки, не может обладать по-настоящему независимой внешней политикой.
Будучи мировой резервной валютой, доллар США занимает центральное место в глобальной финансовой системе. Основная часть торговли нефтью, золотом и подавляющее большинство международных торговых операций осуществляется именно в долларах, что обеспечивает Соединённым Штатам два колоссальных и беспрецедентных преимущества.
Во-первых, США получают возможность беспрепятственно печатать деньги, перекладывая собственный долг и инфляционное давление на весь остальной мир. Во-вторых, они обладают инструментом исключения национальных государств из системы — способностью фактически отрезать их от глобальных финансовых потоков. Исключение страны из системы SWIFT, представляющей собой международный механизм долларовых переводов, означает в современных условиях перекрытие её «дыхательных путей» и парализацию внешней торговли. Именно такая мера была применена в отношении России.
Эта угроза функционирует как невидимая цепь, постоянно сдерживающая внешнеполитические манёвры национальных государств и удерживающая их в рамках допустимого коридора действий.
Ещё одной ключевой сферой зависимости является военная и оборонная система. Национальным государствам не дозволяется обеспечивать собственную безопасность в полной мере; напротив, они «защищаются» своими хозяевами. Однако эта так называемая «защита» на деле представляет собой не что иное, как форму военной опеки.
Тот факт, что государства Персидского залива передают США триллионы долларов, а Турция вынуждена годами ожидать у дверей Вашингтона разрешения на закупку военной авиации, является лишь несколькими наглядными примерами подобной зависимости.
Военно-политический альянс НАТО, членом которого является и Турция, на бумаге представляется как «оборонительный союз равных». Однако в действительности он выступает не чем иным, как инструментом военной опеки Соединённых Штатов над остальными участниками альянса. Военное командование НАТО, его ключевые технологии и стратегические решения находятся под полным контролем США.
Эта опека имеет и вполне осязаемое, физическое измерение. Национальные государства — такие как Турция, Германия и Италия — вынуждены размещать на своей территории иностранные военные базы (Инджирлик, Рамштайн и другие), которые фактически означают прямое пробитие их государственного суверенитета. Соединённые Штаты сохраняют за собой право использовать эти базы в качестве плацдармов для собственных глобальных операций даже без согласия принимающей стороны.
Модель функционирования НАТО в результате всё больше напоминает систему «платной защиты» (protection racket), при которой национальные государства приобретают безопасность за счёт финансовых расходов и политической лояльности. Высказывания президента США Дональда Трампа в адрес союзников по НАТО, не выполняющих требования по увеличению военных расходов, стали наиболее наглядным подтверждением этой логики.
В период своего первого президентского срока Трамп открыто заявлял, что не намерен защищать такие государства и даже готов поощрять Россию к агрессивным действиям против них, подчёркивая: «Я бы вас не защищал. Более того, я бы поддержал их в том, чтобы они делали с вами всё, что захотят. Вы обязаны платить». Эти заявления ясно продемонстрировали, что принцип коллективной обороны альянса полностью утратил содержание перед лицом финансовых и политических интересов США.
В итоге национальные государства вынуждены постоянно договариваться о собственной безопасности не только с потенциальными противниками, но и с самим Вашингтоном. Подобный подход откровенно отражает отношение США к своим «союзникам»: это не равноправные партнёры, а клиенты, оплачивающие своё «покровительство» военной и политической лояльностью.
Кризис, разразившийся вокруг участия Турции в программе F-35, стал одним из самых наглядных и одновременно наиболее дорогостоящих примеров подобного технологического шантажа. Турция, заплатившая миллиарды долларов и являвшаяся партнёром по производству, была в одностороннем порядке исключена из проекта за шаг, не устраивавший США, — за приобретение у России зенитно-ракетных комплексов С-400. Более того, в отношении Турции были применены санкции CAATSA, которые обычно вводятся против враждебных государств.
При этом покупка С-400 государством-членом НАТО — системы, заведомо не подлежащей интеграции в инфраструктуру альянса — фактически была допущена США в контексте их политики в отношении России и Сирии. Тем не менее, для Турции этот шаг обернулся многомиллиардными потерями: приобретённые комплексы так и остались простаивать в ангарах, тогда как США не только исключили Турцию из программы F-35, но и ввели против неё санкции. Всё это наглядно продемонстрировало, насколько опасными и затратными могут быть подобные отношения зависимости.
Положение национальных государств, обладающих «стратегической значимостью», таких как Турция, на первый взгляд может восприниматься как наличие у них определённого переговорного пространства и даже как признак самостоятельности. В одном из аналитических материалов «The New York Times» отмечалось, что многовекторная и прагматичная внешняя политика президента Эрдогана превратила Турцию в востребованного посредника и «незаменимого актора» в управлении глобальными кризисами.
Однако этот так называемый статус «незаменимости» в гораздо меньшей степени связан с реальной независимостью и в большей — со способностью США управлять сложными региональными интересами, распределяя между подконтрольными государствами различные, на первый взгляд противоречивые роли. В той же публикации подчёркивалось, что одной из ключевых причин, по которым Запад не разрывает отношения с Анкарой, является её способность даже по таким чувствительным вопросам, как Газа, одновременно декларировать поддержку прав палестинского народа и сохранять открытыми дипломатические каналы с западными столицами.
Подобная модель поведения означает, что национальное государство выстраивает свою внешнюю политику не исходя из собственных суверенных интересов, а управляет своей зависимостью, выполняя балансирующую функцию, необходимую для устойчивости межгосударственной системы. США, стремясь более эффективно использовать подконтрольные им государства, допускают в их отношении более гибкие формы контроля. Однако при пересечении «красных линий» механизмы наказания приводятся в действие незамедлительно.
Контроль в межгосударственной системе осуществляется не только экономическими и военными средствами, но так же дипломатическими и политическими инструментами. Совет Безопасности Организации Объединённых Наций представляет собой своего рода вершину «лжи о независимости» в глобальном порядке. Несмотря на декларации о равенстве всех 193 государств-членов ООН, пять крупных держав — США, Россия, Китай, Великобритания и Франция — обладают правом вето.
Именно это право позволяет им в одностороннем порядке определять судьбы национальных государств, аннулируя любое решение, которое противоречит их собственным интересам или интересам их союзников, включая еврейское сионистское государство. Подобное устройство Совета Безопасности является одним из самых наглядных свидетельств того, что подавляющее большинство государств в действительности лишено какой-либо самостоятельной политической воли.
Географическим пространством, в котором отношения «господин–раб» проявляются наиболее отчётливо и безжалостно, является, без сомнения, искусственно сформированная мусульманская география, возникшая на руинах Первой мировой войны. Основная причина порабощения государств этого региона заключается в том, что их «учредительная ДНК» изначально была запрограммирована самими хозяевами как зависимая.
Большинство политических образований, именуемых в этом регионе «государствами», не возникли как естественный результат воли народов или как итог подлинной освободительной борьбы. Напротив, они стали прямым следствием соглашения Сайкса–Пико, подписанного в 1916 году между двумя «господами» — Великобританией и Францией. В процессе раздела наследия Османского государства границы были проведены без учёта этнических, культурных и географических реалий — исключительно в соответствии с интересами колониальных держав, такими как контроль над нефтяными месторождениями, торговыми путями и стратегическими портами.
Такие государства, как Ирак, Сирия, Ливан и Иордания, были сконструированы как «зависимые» ещё до своего фактического рождения. Эти искусственные границы изначально гарантировали хроническую этническую и конфессиональную нестабильность внутри обществ. В свою очередь, эта внутренняя уязвимость обрекала данные государства на постоянную потребность во внешнем покровителе, без которого их существование становилось проблематичным.
Во главе этих искусственно созданных государств были поставлены «местные правители» или компрадорские элиты (зависимые от внешних центров), отобранные самими хозяевами и призванные служить им с полной лояльностью. Как в прошлом, так и в настоящем у этих фигур была одна ключевая задача: защищать не волю собственных народов, а глобальные интересы колониальных держав.
Одними из первых примеров подобной системы «назначенного правления» (навязанного извне) стали представители хашимитской династии, возведённые на престолы Ирака и Иордании при непосредственном участии британского агента Томаса Эдварда Лоуренса. В период «Холодной войны» и в последующие десятилетия место монархов заняли генералы или партийные лидеры, которые внешне выглядели «националистами», но по своей сути оставались столь же преданными колониальным хозяевам.
Египет является классическим примером этой трансформации. Гамаль Абдель Насер, Анвар Садат и Хосни Мубарак на протяжении десятилетий выступали в роли современных «колониальных наместников»: они открывали ресурсы страны для Запада, обеспечивали безопасность еврейского государства — и в обмен получали от США многомиллиардную военную помощь. Их легитимность проистекала не из воли египетского народа, а напрямую из Вашингтона.
Монархии Персидского залива — Саудовская Аравия, ОАЭ, Кувейт, Катар и Оман — представляют собой наиболее изощрённую и экономически выстроенную модель отношений «господин–раб». Суть этой модели предельно проста: монархические режимы обеспечивают стабильность глобальной финансово-энергетической системы своих хозяев, прежде всего нефтедоллара, а взамен получают гарантии сохранения собственной власти над населением.
Армии этих государств существуют не столько для защиты стран и народов, сколько для охраны правящих династий от собственного общества, а также для постоянного перетока миллиардов долларов в сторону внешних хозяев через закупку вооружений.
Характерной чертой этих отношений является то, что лидеры национальных государств — прежде всего Турции — в обращении к собственным народам регулярно используют риторику «независимости» и «национализма», тогда как их реальная легитимность формируется в западных столицах. Эта двуличная конструкция была наглядно продемонстрирована заявлениями посла США в Турции и специального представителя по Сирии Тома Баррака, который прямо говорил о том, что Дональд Трамп фактически придал легитимность президенту Эрдогану.
Подобные высказывания ясно указывают на то, что сохранение власти лидерами национальных государств зависит не столько от поддержки собственного народа, сколько от того, воспринимаются ли они Вашингтоном как «надёжные партнёры». Именно поэтому одобрение зачастую запрашивается и получается ещё до выборов. В этой связи для тех, кто способен видеть глубже внешних деклараций, становится очевидно, что приоритетом подобных лидеров является не благополучие и не воля собственных народов, а обслуживание интересов колониальных хозяев.
Показателен и другой тезис Тома Баррака, в котором он, по сути, обнажил саму логику этой системы: «Арабские лидеры в частных беседах с нами говорят одно, а в публичных выступлениях перед своими народами — другое. Таковы правила этой игры. Они гарантируют нашу стабильность, а мы — их троны».
Аналогичную иерархическую логику предельно откровенно обозначил и государственный секретарь США Марко Рубио во время заседаний Организации Объединённых Наций в сентябре 2025 года. Комментируя заявления лидеров национальных государств о собственной «независимости», он подчеркнул: «Эти люди могут говорить всё, что угодно, называть себя региональными державами и утверждать, что проводят самостоятельную политику. Но в конечном итоге, когда их экономикам требуются деньги, а их армиям — технологии, они прекрасно знают, куда именно им следует обращаться. Лидеры буквально умоляют о пятиминутной встрече с нашим президентом».
Подобные заявления свидетельствуют о том, что Соединённые Штаты больше не считают нужным даже маскировать существующую иерархию за ширмой дипломатической вежливости. Публичные и зачастую демонстративно пренебрежительные высказывания Дональда Трампа, Тома Баррака и Марко Рубио наглядно показывают: интеграция национальных государств в систему межгосударственного неоколониализма достигла стадии, на которой вуалирование зависимости утратило необходимость.
Происходящий с 2023 года в Газе процесс геноцида, унёсший жизни десятков тысяч мусульман, с предельной наглядностью обнажил как моральное банкротство системы «господин–раб», так и глубину зависимости региональных режимов. Лидеры мусульманских стран даже в условиях, когда миллионы людей выходили на улицы с протестами, не только не предприняли сколько-нибудь действенных шагов для прекращения этого преступления, но и многие из них продолжили за закрытыми дверями сотрудничество в сфере безопасности и разведки с еврейским государством и своими хозяевами в лице США.
Подобное поведение объясняется не просто моральной слабостью отдельных правителей, а структурной обусловленностью самой системы. Существование и безопасность этих режимов зависят не от воли собственных народов, а от поддержки Соединённых Штатов, обеспечивающих их пребывание у власти. Эта структурная двуличность вновь проявилась во время очередной сессии Генеральной Ассамблеи ООН, состоявшейся в сентябре.
С трибуны ООН многие лидеры мусульманских стран произносили громкие речи, в которых выражали сочувствие страданиям палестинского народа, осуждали еврейское государство и призывали международное сообщество к действиям. Однако в кулуарах те же самые лидеры встречались с американскими официальными лицами, обсуждали новые торговые соглашения, пакеты экономической «помощи» и вопросы безопасности, а также фактически утверждали планы, касающиеся Газы. По итогам этих заседаний не было принято ни одного конкретного, совместного и обязательного решения — ни о снятии блокады с Газы, ни о привлечении виновных к ответственности.
Этот эпизод стал наглядным и горьким уроком, показавшим, что национальные государства обладают лишь «свободой слова» в пределах, разрешённых их хозяевами, но лишены подлинной «свободы действий».
Международные отношения — это вовсе не наивная сказка о «международном сообществе» и не идиллия «равного суверенитета». Существующая система представляет собой жёсткую и беспощадную иерархию, в которой действуют законы силы. В свете приведённого анализа становится очевидно, что многие государства, внешне выглядящие независимыми, на деле оказываются тесно и органически связанными со своими колониальными хозяевами, тогда как риторика «национальной воли» зачастую служит лишь маской, призванной скрыть эту зависимость.
Независимость не является юридическим статусом, приобретаемым за счёт членства в Организации Объединённых Наций, наличия государственного флага или исполнения национального гимна. Подлинная независимость заключается в способности самостоятельно контролировать собственную валюту, производить собственные технологии, обладать энергетической самодостаточностью, обеспечивать себя необходимыми ресурсами, нести ответственность перед собственной Уммой и выстраивать внешнюю политику, исходя не из интересов чужих столиц, а из интересов своего народа.
Она также предполагает способность положить конец колониальному присутствию западных держав в нашей географии и ликвидировать передовые опорные пункты сионистского образования «Израиль». Обладать такой несгибаемой политической волей способен лишь один проект — Праведный Халифат, являющийся обещанием Аллаха, благой вестью Его Посланника (с.а.с.) и восходящей звездой ближайшего политического будущего.
Köklü Değişim Dergisi
Юсуф Явузкан